'Марина Ивановна Цветаева'


Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья,
Я родилась.
Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.
Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.

Марина Ивановна Цветаева родилась 26 сентября (по старому стилю) 1892 года. Отец Марины, Иван Владимирович Цветаев, профессор Московского университета, крупный ученый , филолог - классик, основатель знаменитого музея изящных искусств им. Императора Александра III в Москве на Волхонке. ( После революции стал называться музеем изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). "В двадцать девять лет - вспоминает Анастасия Цветаева - отец уже был профессором. Он начал свю карьеру с диссертации на латинском языке о древнеиталийском народе осках, для чего исходил Италию и на коленях облазил землю вокруг древних памятников и могил, списывая, сличая, расшифровывая и толкуя древние письмена. Это дало ему европейскую известность. Российская академия присудила ему премию "За ученый труд на пользу и славу Отечества". Болонский университет в свой 800-летний юбилей удостоил отца докторской степени. Погружение в классическую филологию с памятниками древности и музеями Европы пробудило в отце интерес к истории искусств, и в 1888 году он возглавил кафедру изящных искусств Московского университета. Так он перешел от чистой филологии к практической деятельности основателя Музея слепков работ лучших мастеров Европы для нужд студентов, не имевших средств ездить за границу изучать в подлинниках древнюю скульптуру и архитектуру. Здесь, как и в филологическом изучении его трудолюбию не было конца. Его беспримерная энергия в этом бескорыстном труде изумляла всех знавших его." Будучи уже немолодым человеком, Иван Владимирович похоронил горячо любимую жену, от которой остались дочь Валерия и сын Андрей, и женился вторично, продолжая любить ушедшую. Этого не знали, но чувствовали, а потом поняли его дочери от второго брака - Марина и Анастасия. Намного позже, будучи уже взрослой женщиной, матерью, вспоминая свою маму, Марина в повести - эссе 'Мой Пушкин' напишет: ':Татьяна ( имеется ввиду, конечно, пушкинская Татьяна ) до меня повлияла еще на мою мать. Когда мой дед, Александр Данилович Мейн, поставил ее между любимым и собой, она выбрала отца, а не любимого. И замуж потом вышла лучше, чем по - татьянински, ибо ' для бедной Тани все были жребии равны' - а моя мать выбрала самый тяжелый жребий - вдвое старшего вдовца с двумя детьми, влюбленного в покойницу, - на детей и на чужую беду вышла замуж, любя и продолжая любить - того, с которым потом никогда не искала встречи и которому, впервые и нечаянно встретившись на лекции мужа, на вопрос о жизни, счастье и т. д., ответила: ' Моей дочери год, она очень крупная и умная, я совершенно счастлива:' Так Татьяна (Ларина) не только на всю мою жизнь повлияла, но на самый факт моей жизни: не было бы пушкинской Татьяны - не было бы меня.' А впрочем, отец был нежно привязан к их матери - Марии Александровне, урожденной Мейн, женщине романтической, одаренной и самоотверженной. ' Счастливая, невозвратимая пора детства ' была связана с рождественскими елками, с рассказами матери, с первыми книгами ( читать Марина начала рано: около 4-х лет отроду ), летние ' золотые деньки ' протекали в старинном городке Таруса на Оке - там у семьи Цветаевых была дача. Мария Александровна, выйдя замуж за Ивана Владимировича, отказалась от музыкальной карьеры. Она была прекрасной, очень талантливой пианисткой и все несбывшееся в собственной жизни стала старательно вкладывать в своих детей. В доме Цветаевых много, очень много занимались музыкой. Валерия, приемная дочь, в память о своей матери ( первая жена Ивана Владимировича была певицей ) - занималась пением: романсы, народные песни, оперные арии и Мария Александровна ей аккомпанировала. Марину и Асю с раннего детства усадили за рояль. Для пятилетней Марины скидок на возраст никаких не было: 2 часа занятий музыкой утром и 2 часа - вечером. Ежедневно! Занималась с дочерьми до поступления в музыкальную школу Мария Александровна сама. Из воспоминаний Марины: ( 'Мать и музыка' ) ' Слуху моему мать радовалась и невольно за него хвалила, тут же, после каждого сорвавшегося ' молодец! ', холодно прибавляя: ' Впрочем, ты ни при чем. Слух - от Бога'. Так это у меня навсегда и осталось, что я - ни при чем, что слух - от Бога. Это меня охранило и от самомнения, и от само сомнения, от всякого, в искусстве, самолюбия, - раз слух от Бога. Музыкой, ни в каком ее виде, не занимались только с Андрюшей. Занятиям воспротивился его дед ( по матери ) Иловайский: ' Ивану Владимировичу в доме и так довольно музыки'. Бедный Андрюша, затертый между двумя браками, двумя роками: петь мальчиков не учат, а рояль - мейновское, второ-женино. Позже Марина написала: ' Мать - залила нас музыкой. ( Из этой Музыки, обернувшейся Лирикой, мы уже никогда не выплыли - на свет дня! ) Мать затопила нас как наводнение. Ее дети, как те бараки нищих на берегу всех великих рек, отродясь были обречены. Мать залила нас всей горечью своего несбывшегося призвания, своей несбывшейся жизни, музыкой залила нас, как кровью, кровью второго рождения. Могу сказать, что я родилась не ins Leben, a in die Musik hinein (Не в жизнь, а в музыку). ' Благополучие покинуло семью в тот год, когда Марине исполнилось десять лет. Мария Александровна заболела чахоткой. Ее здоровье требовало теплого, мягкого климата, и с осени 1902 года семья уехала за границу: Мария Александровна лечилась в Италии, Швейцарии и Германии. Марина и Анастасия жили и учились в тамошних частных пансионах. Иван Владимирович разрывался между Москвой и заграницей. Тоска полу сиротства чередовалась с впечатлениями от недолговечных дружб, перемен мест и неизведанных красот итальянского городка Нерви, швейцарских величественных Альп, сказочного германского Шварцвальда. Одиночество на людях - слишком рано познала юная Марина Цветаева этот парадокс жизни, раздвоивший ее душу. Матери - единственного человека, который мог бы внести гармонию в ее смятенное сердце, - не было рядом: долгие зимние месяцы она оставалась лишь прекрасной мечтой, до каникул, когда дети наконец съезжались с родителями. Анастасия Ивановна вспоминала: ' В 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, Марина поступила в интернат немецкой школы, где после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам ей чуждым, - математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным - истории, литературе и по языкам - в старший класс, к 17-ти - 18 летним. Чуть позже отец наш писал о Марине: ' Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с нимие Ей будет очень трудно жить! '

Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.
Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье - у Бога.
Море синеет в дали, как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе - чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге - весь мир.
Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель:
Девочка, плача, головку на грудь уронила.


Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, едва перешагнувшая порог отрочествае: Такова была Марина. Она все знала - заранее. Ее грусть, в ней заложенная еще в детстве, чуя все, что придет потом, делала ее в 15 лет тою столетнею елью над теми детьми,' - писала о сестре Анастасия Цветаева. В Германии холодной осенью 1904 года Мария Александровна сильно простудилась. На следующий год решено было ехать в Россию, в Ялту. Год, прожитый в Крыму, принес Марине юношеское увлечение революционной героикой - у всех на устах был лейтенант Шмидт. Но Крымские настроения вскоре сменились безутешным горем: так и не выздоровевшая Мария Александровна, которую летом 1906 года перевезли в Тарусу, скончалась там 5 июля. Осенью того года Марина по собственной воле пошла в интернат при московской частной гимназии, предпочтя целый год жить среди чужих людей, но не в стенах осиротевшего дома, где она появлялась лишь в конце недели. Беспорядочно читала книги и жила жизнью их героев, исторических и вымышленных, реальных и литературных, одинаково страдая за всех. В жизни юная Цветаева была диковата и дерзка, застенчива и конфликтна. Не уживалась в гимназиях и меняла их: за 5 лет - три. Замкнутая в себе она была неотступно влекома узнать мир, и в первую очередь - литературный. Не достигнув и 17-ти лет, Марина в 1909 году одна поехала в Париж и прослушала летний курс по старо французской литературе. В то время она уже писала не только стихи, но и рассказы, вела дневники.

Молитва
(Написано Мариной в день своего рождения - 1909 год, 17 лет)

Христос и Бог! Я жажду чуда
Теперь, сейчас в начале дня!
О, дай мне умереть, покуда
Вся жизнь как книга для меня.
Ты мудрый, ты не скажешь строго:
' Терпи, еще не кончен срок'.
Ты сам мне подал - слишком много!
Я жажду сразу - всех дорог!
Всего хочу: с душой цыгана
Идти под песни на разбой,
За всех страдать под звук органа
И амазонкой мчаться в бой;
Гадать по звеtздам в черной башне,
Вести детей вперед, сквозь тень:
Чтоб был легендой - день вчерашний,
Чтоб был безумьем - каждый день!
Люблю и крест, и шелк, и каски,
Моя душа мгновений след:
Ты дал мне детство - лучше сказки
И дай мне смерть - в семнадцать лет!


Появившийся в цветаевской семье поэт Эллис ( Л. Л. Кобылинский ) был, вероятно, первопричиной ее знакомства с московскими символистами. Она посещала издательство 'Мусагет', где царил Андрей Белый с его 'ритмистами', вслушивалась в непонятные споры. И, вероятно, в детской и гордой душе Марины постепенно созревал честолюбивый замысел: войти в этот малознакомый, но влекущий мир - со СВОИМ миром, СВОИМ словом, рассказать другим то, что она пережила: Стихи Марина Цветаева начала сочинять в 6 лет, причем писала на трех языках: немецком, французском и русском. Записывать же сознательно, заведя для своих стихотворений отдельную тетрадку - с 12 лет. 1910 год - она собрала стопку стихов - исповедь души за последние два года, и отнесла в типографию А. И. Мамонтова, заплатила за печатание пятисот экземпляров и через месяц уже держала в руках довольно неказистую книгу в сине-зеленой картонной обложке под названием ' Вечерний альбом'. Итак, она вступила на путь, откуда сделать шаг назад было невозможно. Она послала свою книгу Брюсову, Волошину, в издательство ' Мусагет '. Это была большая смелость: отправить полудетские стихи Брюсову ' с просьбой посмотреть '. Но ведь уже тогда Цветаева бессознательно следовала девизу, который отчеканила позже: 'Единственная обязанность на земле человека - правда всего существа'. Бесстрашная и безоглядная правдивость и искренность во всем были всю жизнь ее радостью и горем, ее крыльями и путами, ее волей и пленом, ее небесами и преисподней: Эта наивная первозданность, создавая особое обаяние непосредственности, подкупила читателей 'Вечернего альбома'. На книгу последовали отклики М. Волошина, Н. Гумилева, В. Брюсова и других - отклики одобрительные и ожидающие дальнейшего.

Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я - поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти
- нечитанным стихам! -
Разбросанным в пыли по магазинам
(Где их никто не брал и не берет!),
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.


Поэт, критик и тонкий эссеист Максимилиан Волошин, живший в то время в Москве, решительно приветствовал появление цветаевской книги. Он даже счел необходимым посетить юную Цветаеву у нее дома. Непринужденная и содержательная беседа о поэзии положила начало их дружбе - несмотря на большую разницу в возрасте. Марина впоследствии, в 1911, 1913, 1915 и 1917 годах, гостила у Волошина в Коктебеле. В прессе Брюсов отозвался о сборнике довольно вяло. Брюсов, впрочем, своими надеждами увидеть впредь в стихах Цветаевой чувства более 'острые' и мысли более 'нужные' задел ее самолюбие . На его поучающий отзыв Марина ответила стихотворением:

Улыбнись в мое окно,
Иль к шутам меня причисли,
Не изменишь все равно!
'Острых чувств' и 'нужных мыслей'
Мне от Бога не дано.
Нужно петь, что все темно,
Что над миром сны нависли:
- Так теперь заведено, -
Этих чувств и этих мыслей
Мне от Бога не дано!

Цветаева не стала заканчивать гимназию. 'Знаешь, я не хочу идти в этот никчемный восьмой. Он ведь только педагогический, а я педагогом ни за что не буду.', - говорила она сестре и весной 1911 года уехала в Крым. В Коктебеле, живя у Волошина, старшего, верного друга, благословителя ее на путь поэзии, она встретилась с Сергеем Эфроном. Он был круглым сиротой, сыном революционных деятелей, близким к народническим кругам - на год моложе Марины. С этого момента кончилось ' трагическое отрочество' и началась 'блаженная юность'. Марина Цветаева вышла за Сергея Эфрона замуж. Свадьба их состоялась 27 января 1912 года. В том же 1912 году молодая семья купила себе дом на Полянке. Деньги им дала Тьо - так с детства по-домашнему сестры Цветаевы называли вторую жену их деда по матери Суссанну Давыдовну Мейн. Дом Марина и Сережа подбирали долго и придирчиво - Марине очень хотелось, чтобы он во всем походил на родительский дом в Трехпрудном переулке, вместе, с любовью обустраивали его.

Сергею Эфрону.

Есть такие голоса,
Что смолкаешь, им не вторя,
Что предвидишь чудеса.
Есть огромные глаза
Цвета моря.
Вот он встал перед тобой:
Посмотри на лоб и брови
И сравни его с собой.
То усталость голубой,
Ветхой крови.
Торжествует синева
Каждой благородной веной.
Жест царевича и льва
Повторяют кружева
Белой пеной.
Вашего полка - драгун,
Декабристы и версальцы!
И не знаешь - так он юн! -
Кисти, шпаги или струн
Просят пальцы.

В этом доме в сентябре того же года родилась дочь Ариадна. В семье девочку называли - Аля. Тогда же, в 1912 году, Марина выпустила второй сборник стихов - 'Волшебный фонарь'. Этот сборник стал исключением в творческой биографии: в нем ее новые стихи повторяли, перепевали старые мотивы. Неудивительно, что в печати 'Волшебный фонарь' не встретил восторгов; участники акмеистского 'Цеха поэтов' С. Городецкий и Н. Гумилев удостоили книгу Цветаевой несколькими неодобрительными репликами. 'Будь я в цехе, они бы не ругались, но в цехе я не буду', - заносчиво писала Цветаева. В ее сознании просто не совмещались понятия: цех и поэт - объединение и уединенный. И она действительно никогда не связала себя ни с одной литературной группировкой. А все, что происходило тогда в русской поэзии: соперничание 'старших' (символистов) с 'младшими' (акмеистами), появление задиристых футуристов, их выступления в печати, - не сделало ее приверженкой ни одного литературного направления. 'Литературных влияний не знаю, знаю только человеческие', - утверждала она.

В тяжелой мантии
Торжественных обрядов,
Неумолимая, меня не встреть.
На площади, под тысячами взглядов,
Позволь мне умереть.
Чтобы лился на волосы и в губы
Полуденный огонь.
Чтоб были флаги, чтоб гремели трубы
И гарцевал мой конь.
Чтобы церквей сияла позолота,
В раскаты грома превращался гул,
Чтоб из толпы мне юный кто-то
И кто-то маленький кивнул.
В лице младенца ли, в лице ли рока
Ты явишься - моя мольба тебе:
Дай умереть прожившей одиноко
Под музыку в толпе.

Летом 1913 года Марина с мужем и дочкой поехали в Крым к Волошину. Пра, так все называли мать Макса Волошина, была крестной матерью Али. Сережино здоровье внушало опасение - подозревали туберкулез - ему был нужен юг. Дом свой сдали неким Чровым, у которых была частная нервная больница. В августе 1913 года скончался Иван Владимирович. Несмотря на эту утрату, жизнь Марины в целом (семейная устроенность, множество встреч, душевный подъем) в течение 5-6 лет была, вероятно самой счастливой по сравнению со всеми предыдущими и всеми последующими годами. Счастливо любуется она дочкой, радуясь душевному сходству:

Все куклы мира, все лошадки
Ты без раздумия отдашь
За листик из моей тетрадки
И карандаш:
Ты знаешь, все во мне смеется,
Когда кому-нибудь опять
Никак тебя не удается
Поцеловать.
Послушная малейшим знакам,
За мною ходишь по пятам,
И ластишься к одним собакам,
К одним котам.

Позднее сестра Анастасия будет вспоминать: 'Кто посмеет при мне утверждать, что жизнь Марины - трагедия, что Марина была несчастна е Шли не дни, шли годы - и счет я им знаю - нет, они бесконечны - Марина была счастлива!' В начале войны в 1914 году Марина и Сергей с дочкой вернулись в Москву и застали смертельно больным старшего брата Сергея, Петра Яковлевича Эфрона, приехавшего из Франции и умиравшего от туберкулеза. Он был так похож на своего младшего брата - как будто Сережа умирал на ее глазах! Смерть Петра Эфрона потрясла Марину - ведь они были добрыми друзьями.

Пусть листья осыпались, смыты
и стерты
На траурных лентах слова.
И если для целого мира вы мертвый,
Я тоже мертва.
Я вижу, я чувствую, вижу вас всюду
- Что листья от ваших венков!
Я вас не забыла и вас не забуду
Во веки веков!
Таких обещаний я знаю бесцельность,
Я знаю тщету.
Письмо в бесконечность. - Письмо
В беспредельность,
Письмо в пустоту.

Но жизнь продолжалась, надо было обустраиваться. О войне всерьез не думали - предполагали, что она скоро закончится. Родительский дом в Трехпрудном переулке был отдан братом Андреем под лазарет, в доме на Полянке - чужие: 'Знаешь, Ася, оказалось, что эта - больница не нервная, а психиатрическая: Они не хотят выселяться, Чровы! Выселить их судоме Кто это будет делатье Сережае Яе И въезжать туда после того, как там сумасшедшие жилие Я не хочу там жить! И потом - знаешь, я когда вошла в этот дом, поняла, что он мне совсем чужой! И совсем он уж не так похож на Трехпрудный. В нашем простор был: было волшебство:', - писала Марина своей сестре. Временно устроились у Веры и Лили - сестер Сергея. Чровы согласились выплачивать - Марина и Сергей на эти деньги нашли себе другой дом, в Борисоглебском переулке, - перевезли вещи, снова уютно устроились. Сергей учился в университете, Марина много и успешно работала. Она писала стихи, вдохновленные людьми, которые вызывали в ней 'тайный жар'.

Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной -
Распущенной - и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.
Мне нравится еще, что вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я вас не целую,
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем, ни ночью - всуе:
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!
Спасибо вам и сердцем и рукой
За то, что вы меня - не зная сами! -
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце, не у нас над головами, -
За то, что вы больны - увы ! - не мной,
За то, что я больна - увы ! - не вами!

Ее стих стал более упругим и плотным, в нем появились энергия и ритмы, которых не было прежде. 'Но над домом их, войной обойденном, хранимым (Сереже, по университету, была отсрочка), притаился другой страх, неумолимым молчанием отвечавший на Маринин вопрос: выживет ли оне Температура: Как наша мать, не хочет есть ничего, что бьет болезнь эту, не может принудить себя: И грозная память об ушедшем его брате бросала на все - тень.', - воспоминала позднее Анастасия Цветаева. Внешние события этого периода проходили как бы мимо Марины - она целиком была поглощена, воспитанием дочери, творчеством, заботами о муже

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес - моя колыбель, и могила - лес,
Оттого что я на земле стою - лишь одной ногой,
Оттого что я о тебе спою - как никто другой.
Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
У всех золотых знамен, у всех мечей,
Я ключи закину и псов прогоню с крыльца -
Оттого что в земной ночи я вернее пса.
Я тебя отвоюю у всех других - у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я - ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя - замолчи! -
У того, с которым Иаков стоял в ночи.
Но пока тебе не скрещу на груди персты -
О проклятие! - у тебя останешься - ты:
Два крыла твои, нацеленные в эфир, -
Оттого что мир - твоя колыбель, и могила - мир!

'Вся моя жизнь - роман с собственной душой' - писала Цветаева. Но война все не кончалась и Сережа, бросив университетские занятия, ушел братом милосердия на войну. В течение двух лет он уезжал и возвращался - тоска Марины от его отсутствия и радость встречи сменяли друг друга не раз. Жила отрешенно, словно бы в прошлом столетии, но при этом очень волновалась за мужа.

Мировое началось во мгле кочевье:
Это бродят по ночной земле - деревья,
Это бродят золотым вином - грозди,
Это странствуют из дома в дом - звезды,
Это реки начинают путь - вспять!
И мне хочется к тебе на грудь - спать.

Цветаева уже начала сознавать себе цену и без ложной скромности ощутила себя российским, при том - московским поэтом, соревнующимся (именно так!) с петроградскими 'парнасцами'. 'Твой - Петербург, моя - Москва', - написала она Ахматовой. Зимой 1915-1916 г. у Марины состоялась поездка в Петербург, город Блока и Ахматовой, которыми очень восхищалась, но встреча не состоялась. После возвращения домой Цветаева стала писать по-иному, чем прежде: в ее стихах появились ранее не звучавшие фольклорные интонации, распевность и удаль русской песни, заговора, частушки. Она хотела явить в слове свою столицу, 'огромный странноприимный дом', что стоит на семи холмах, подарить любимый город чужеградным сородичам по ремеслу: 'У меня в Москве - купола горят' - Блоку; 'Из рук моих - нерукотворный град прими, мой странный, мой прекрасный брат' - Мандельштаму; 'И я дарю тебе свой колокольный град, - Ахматова! - и сердце свое в придачу'.

Над городом, отвергнутым Петром,
Перекатился колокольный гром.
Гремучий опрокинулся прибой
Над женщиной, отвергнутой тобой.
Царю Петру и Вам, о царь, хвала!
Но выше вас, цари: колокола.
Пока они горят из синевы -
Неоспоримо первенство Москвы.
- И целых сорок сороков церквей
Смеются над гордынею царей!

С весны 1917 года для Цветаевой наступил трудный период. Беззаботное времена, когда можно было позволить себе жить тем, чем хотелось, отступали все дальше в прошлое. 'Из истории не выскочишь' - эти слова Марины сбывались, можно сказать, на каждом шагу. Она хотела жить исключительно личной, частной жизнью, но Время неустанно вторгалось в эту жизнь. В зиму 1916-1917 годов Марина томилась второй беременностью. К Февральской революции Цветаева отнеслась как бы машинально, происходившие события не затронули ее души. В апреле 1917 года Марина родила вторую дочь. Она собиралась назвать ее в честь Ахматовой Анной, но потом передумала: 'ведь судьбы не повторяются', - и назвала Ириной. Из воспоминаний Анастасии Цветаевой: - 'Она была вся в Эфронов, похожа на сестру свою Алю, но не так красива, как та. На мать ни одна из них не была похожа (так же четко не похожа, как четко, портретно - похож был уже в раннем детстве, 8 лет спустя, Маринин сын Георгий'. Марина, размышляя какой будет Ирина (девочке было две недели),словно вокруг ничего не происходило, написала о себе так: 'Множество всяких планов - чисто внутренних (стихов, писем, прозы) - и полное безразличие, где и как жить. Мое - теперь - убеждение: главное - это родиться, дальше все устроится'. Но ничего не 'устроилось'.

Горечь! Горечь! Вечный привкус
На губах твоих, о страсть!
Горечь! Горечь! Вечный искус -
Окончательнее пасть.
Я от горечи - целую
Всех, кто молод и хорош.
Ты от горечи - другую
Ночью за руку ведешь.
С хлебом ем, с водой глотаю
Горечь-горе, горечь-грусть.
Есть одна трава такая
На лугах твоих, о Русь.

'В Москве безумно трудно жить', - писала Цветаева Волошину в августе. В сентябре она уехала в Коктебель, а ее муж, получивший назначение прапорщика запасного пехотного полка, остался в Москве. В самый разгар октябрьских событий Марина приехала в Москву, и они вместе с Сергеем тотчас же отправились в Крым к Волошину, оставив детей в Москве с нянькой. Видимо, надеялись устроить жизнь семьи на этот трудный период в Крыму. Когда через некоторое время Марина вернулась за детьми, обратного пути в Крым уже не было. С этого момента началась долгая разлука Цветаевой с мужем, прерванная лишь на несколько дней в январе 1918 года, когда он приезжал в Москву перед отбытием в армию Корнилова. Белый офицер, он отныне превратился для Марины в мечту, в прекрасного 'белого лебедя', героического и обреченного. А она стоически переносила разлуку и беспомощно - разруху и лишения.

Мое последнее величье
На дерзком голоде заплат!
В сухие руки ростовщичьи
Снесен последний мой заклад.
Промотанному - в ночь - наследству
У Господа - особый счет.
Мой - не сошелся. Не по средствам
Мне эта роскошь: ночь - и рот.
Простимся ж коротко и просто
- Раз руки не умеют красть! -
С тобой, нелепейшая роскошь,
Роскошная нелепость - страсть!

Марина, как видно из ее писем к Волошину, 4 года не знала, жив ли ее муж. Жизнь разделила Марину не только с мужем, но и с Анастасией, которая являлась ей и сестрой и подругой: во многом совпадали увлечения и интересы, они имели общих друзей, дружили семьями, вместе воспитывали своих детей. Анастасия Цветаева с 1917 по1921 жила в Крыму. Царившие в стране, в период гражданской войны, голод и разруха, конечно, не обошли Маринину судьбу стороной. Чтобы, хоть как-нибудь, прокормить детей и себя, осенью 1918 года она ездила за продуктами под Тамбов: нанималась у зажиточных крестьян на черновую работу за мерку пшена или муки. Потом поступила на работу в Наркомнац, где продержалась около полугода и откуда ушла, будучи не в силах постигнуть то, что ей надлежало делать, и поклявшись впредь больше никогда не служить. Осенью 1919 года, в самое тяжелое время, Марина Ивановна отдала своих девочек в подмосковный приют, понадеявшись, что там, относительно питания, им будет лучше. Вскоре забрала оттуда тяжело заболевшую малярией Алю, которую выходила с трудом, но в феврале 1920-го потеряла маленькую Ирину, погибшую в приюте от истощения и тоски.

Две руки, легко опущенные
На младенческую голову!
Были - по одной на каждую -
Две головки мне дарованы.
Но обеими - зажатыми -
Яростными - как могла!
Старшую у тьмы выхватывая -
Младшей не уберегла.
Две руки - ласкать-разглаживать
Нежные головки пышные.
Две руки - и вот одна из них
За ночь оказалась лишняя.
Светлая - на шейке тоненькой -
Одуванчик на стебле!
Мной еще совсем не понято,
Что дитя мое в земле.

Из письма Марины Ивановны друзьям в феврале 1920 года: 'Я с рождения вытолкнута из круга людей, общества. За мной нет живой стены, - есть скала: Судьба. Живу, созерцая свою жизнь - всю жизнь - Жизнь! - У меня нет возраста и нет лица. Может быть - я - сама Жизнь. Я не боюсь старости, не боюсь быть смешной, не боюсь нищеты - вражды - злословия. Я, под моей веселой, огненной оболочкой, - камень, т.е. неуязвима. - Вот только Аля. Сережа. - Пусть я завтра проснусь с седой головой и морщинами - что ж! - я буду творить свою Старость - меня все равно так мало любили!' Таковы ее хождения по мукам за эти четыре года 'Жизни, где мы так мало можем:'

Сергею Эфрону

Сижу без света, и без хлеба,
И без воды.
Затем и насылает беды
Бог, что живой меня на небо
Взять замышляет за труды.
Сижу, - с утра ни корки черствой -
Мечту такую полюбя,
Что - может - всем своим покорством
- Мой Воин! - выкуплю тебя.

С дочерью у Марины складывались трепетные, доверительные отношения - они напоминали скорее отношения двух подруг нежели отношения матери и дочери ,- (так будет всю оставшуюся жизнь). Дочка называла ее не мамой, а по имени - Марина. Обе очень любили прогулки по Москве: Кремль, Александровский сад, бульварное кольцо - Марина как бы дарила дочери свой любимый город. Из воспоминаний дочери: 'Отметя все дела, все неотложности, с раннего утра, на свежую голову, на пустой и поджарый живот. Налив себе кружечку кипящего кофе, ставила ее на письменный стол, к которому каждый день своей жизни шла, как рабочий к станку - с тем же чувством ответственности, неизбежности, невозможности иначе. Все, что в данный час на этом столе оказывалось лишним, отодвигала в стороны, освобождая, уже машинальным движением, место для тетради и локтей. Лбом упиралась в ладонь, пальцы запускала в волосы, сосредоточивалась мгновенно. Глохла и слепла ко всему, что не рукопись, в которую буквально впивалась - острием мысли и пера'. В 6 лет маленькая Аля была настоящим другом и собеседницей матери. Научившись читать и писать к пяти годам, она вела дневники и писала стихи, удивлявшие своей талантливостью и взрослостью.

Когда-нибудь, прелестное созданье,
Я стану для тебя воспоминаньем,
Там, в памяти твоей голубоокой
Затерянным - так далеко-далеко.
Забудешь ты мой профиль горбоносый,
И лоб в апофеозе папиросы,
И вечный смех мой, коим всех морочу,
И сотню - на руке моей рабочей -
Серебряных перстней, - чердак-каюту,
Моих бумаг божественную смуту:
Как в страшный год, возвышены Бедою,
Ты - маленькой была, я - молодою.

Зато сколь много она могла в - своих тетрадях! Как ни удивительно, но никогда еще не писала Цветаева так вдохновенно, напряженно и разнообразно. С 1917 по 1920 год она успела создать больше трехсот стихотворений, поэму-сказку 'Царь-Девица', шесть романтических пьес (не говоря о трех незавершенных). И кроме того - сделать множество записей-эссе: она любила этот жанр, так же, как эпистолярный. Дело, впрочем, было не столько в количестве, сколько в чуде многообразия, в поразительном расцвете творческих сил. Создается впечатление, что ее поэтическая энергия становилась тем сильнее, чем непосильнее делалось для нее внешнее, бытовое существование.

Кто создан из камня, кто создан из глины, -
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело - измена, мне имя - Марина,
Я - бренная пена морская.
Кто создан из глины, кто создан из плоти -
Тем гроб и надгробные плиты:
- В купели морской крещена - и в полете
Своем - непрестанно разбита!
Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня - видишь кудри беспутные этие -
Земною не сделаешь солью.
Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной - воскресаю!
Да здравствует пена - веселая пена -
Высокая пена морская!

С начала 1917 года обозначилось два главных русла цветаевской поэзии. Первое: надуманная, книжно-театральная романтика, маски и плащи; мало души и много одежд. Такая декорированная лирика была не чем иным, как уходом от суровой, 'неуютной' реальности. Этот путь продолжился в 1918 и 1919годах, когда Цветаева, подружившись с актерами-студийцами Второй студии МХТ и Третьей 'Вахтанговской' студии, стала писать романтические пьесы, напоминающие некогда любимого ею Ростана и отчасти лирические драмы Блока. Время действия - галантный, розовый и легкий 'осьмнадцатый век' или еще более раннее; движущая сила - Любовь, почти всякий раз завершающаяся разлукой, - такова их нехитрая схема.

Из цикла 'Комедьянт'

Не любовь, а лихорадка!
Легкий бой лукав и лжив.
Нынче тошно, завтра сладко.
Нынче помер, завтра жив.
Бой кипит. Смешно обоим:
Как умен - и как умна!
Героиней и героем
Я равно обольщена.
Жезл пастуший - или шпагае
Зритель, бой - или гавоте
Шаг вперед - назад три шага,
Шаг назад - и три вперед.
Рот, как мед, в очах - доверье,-
Но уже взлетает бровь.
Не любовь, а лицемерье,
Лицедейство - не любовь!
И итогом этих (в скобках -
Несодеянных!) - грехов -
Будет легонькая стопка
Восхитительных стихов.

После 1919 года Цветаева к театру охладела и больше пьес не писала. Но была и другая романтика. Под влиянием неразрывно слитых исторических и личных обстоятельств: гражданской войны - и разлуки с мужем, полнейшей о нем неизвестности; поражения Добровольческой армии - и, значит, уверенности в гибели дела, которому служил Сергей Эфрон, и в гибели его самого, - в цветаевской лирике зазвучала нота, которую обозначила она сама: 'Добровольчество - это добрая воля к смерти'. 'Белая гвардия, путь твой высок: Черному делу - грудь и висок'. Во всем этом не было политики, - Цветаева вообще по складу натуры не могла быть политическим поэтом; в ее стихах зазвучала тоска по обреченному герою - идеальному и благородному Воину - и больше всего здесь было отвлеченной патетики и мифотворчества. Белая армия была у нее 'лебединым станом'. Романтика, замешанная на трагедии Разлуки и Обреченности. Именно трагедийность 'проходит красной нитью' через стихи 'Лебединого стана' - книги, которая так и не была издана при жизни Цветаевой. И отныне одним из девизов поэта станет формула: 'Прав, раз обижен'. Не политику, а романтическую защиту побежденных, поверженных, даже если они вчерашние враги, - вот что Цветаева всегда стала считать своим долгом.

И страшные мне снятся сны:
Телега красная:
За ней - согбенные - моей страны
Идут - сыны.
Золотокудрого воздев
Ребенка, - матери
Вопят. - На паперти
На стяг
Пурпуровый маша рукой беспалой,
Вопит калека. - Тряпкой алой
Горит безного костыль.
И красная - до неба - пыль
Вздымается девятым валом.
Колеса ржавые скрипят.
Конь пляшет - взбешенный.
Все окна флагами кипят.
Одно - завешено.

Вторым руслом, по которому шло развитие поэзии Марины Цветаевой, - было народное, или, как она сама говорила, 'русское'. Оно обозначилось в ее творчестве еще в 1916 году, и стихи этого жанра с каждым годом все больше избавлялись от литературности, становились более естественными. В тетради ее есть полушутливая запись: 'Очередь - вот мой Кастальский ток! Мастеровые, бабки, солдаты'. Ведь в сущности своей, по самому глубокому счету, она обладала истинным демократизмом; никогда не ощущала себя 'барыней', презирала всякое проявление буржуазности, 'ожирения':

Если душа родилась крылатой -
Что ей хоромы и что ей хаты!
Что Чингисхан ей - и что - Орда!
Два на миру у меня врага,
Два близнеца - неразрывно слитых:
Голод голодных - и сытость сытых!

Ей нравилось вступать в разговоры с простыми людьми, - она записывала эти разговоры на улице, в дороге; потом издала страницы своих записей под названием 'Вольный проезд', 'Октябрь в вагоне'. И в стихах все увереннее звучала русская народная 'молвь'.

А плакала я уже бабьей
Слезой - солонейшей солью.
Как та - на лужочке - с граблей -
Как эта - с серпочком - в поле.
От голосу - слабже воска,
Как сахар в чаю моченый.
Стрелочкам своим поноску
Носила, как пес ученый.
- 'Ешь зернышко, я ж единой
Скорлупкой сыта с орешка!'
Никто не видал змеиной
В углах - по краям - усмешки.
Не знали мои герои,
Что сей голубок под схимой -
Как Царь - за святой горою
Гордыни несосвятимой.

Ручейки отдельных стихотворений и шутливых четверостиший слились в море эпоса в большой поэме 'Царь-Девица'. Эта поэма открыла собой лавину русских эпических произведений Цветаевой. За нею последовал поэма 'Егорушка' - поэма о волчьем пастыре, устроителе земли русской Егории Храбром, с его чудесными деяниями, целиком сочиненными Цветаевой; фантазия ее была поистине безудержной. Затем небольшая поэма 'Переулочки' - по былине о Добрыне и Маринке. Тогда же созрел план поэмы 'Молодец' - самой значительной из 'русских' поэм Цветаевой. В разливанном море цветаевской лирики обнаруживаются также стихи, которые можно было бы назвать ее словами: 'Просто сердце' - вне театральных, героических или 'русских' одежд. Это как бы нескончаемая песнь любящей женщины. Но сердце поэта не просто. Два начала, две силы несет в себе любовь, которая, по Цветаевой, всегда - противоборство земли и неба, Евы (плоти) и Психеи (души), но обе бессмертны, обе непобедимы.

Не самозванка - я пришла домой,
И не служанка - мне не надо хлеба.
Я - страсть твоя, воскресный отдых твой,
Твой день седьмой, твое седьмое небо.
Там, на земле, мне подавали грош
И жерновов навешали на шею.
- Возлюбленный! Ужель не узнаешье
Я ласточка твоя - Психея!

***
Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе
Насторожусь - прельщусь - смущусь - рванусь.
О милая! Ни в гробовом сугробе,
Ни в облачном с тобою не прощусь.
И не на то мне пара крыл прекрасных
Дана, чтоб на сердце держать пуды.
Спеленутых, безглазых и безгласных
Я не умножу жалкой слободы.
Нет, выпростаю руки, - стан упругий
Единым взмахом из твоих пелен,
Смерть, выбью! - Верст на тысячу в округе
Растоплены снега - и лес спален.
И если все ж - плеча, крыла, колена
Сжав - на погост дала себя увезть, -
То лишь затем, чтобы, смеясь над тленом,
Стихом восстать - иль розаном расцвесть!

Марина Цветаева не только не поняла Октября, она и не приняла его. Она упорно держалась круга собственных представлений и даже с некоторым вызовом, свойственным ее страстной и колючей натуре, противопоставляла себя - в стихах - революционной действительности. Ей казалось ,что с первых же дней победившего Октября она попала не только в новую, но и враждебную обстановку. Взглядов своих ни от кого не скрывала, порой вела себя дерзко и вызывающе по отношению к новым порядкам - близкие друзья просто боялись за ее жизнь, боялись, что она может навлечь на себя крупные неприятности со стороны властей. В декабре 1920 года Всероссийский союз поэтов, под председательством Валерия Брюсова, устраивал 'Вечер поэтесс', на котором среди девяти участниц, не оставивших своего имени в поэзии, была приглашенная Брюсовым Марина Цветаева. Не без иронии вспоминала она в дальнейшем о своем появлении среди разряженных и манерных представительниц богемного стихотворчества. Нарочно облачилась в темное мешковатое платье, похожее на монашеское одеяние, перепоясанное широким кожаным ремнем. Военная сумка через плечо, коротко остриженные разлетающиеся волосы. Вышла на эстраду в старых стоптанных валенках и всем своим видом и манерой держаться выказывала презрение и к поэтессам, и к заполнившей зал жаждущей литературных скандалов публике. А стихи читала такие, что первоначальные усмешки скоро перешли в шумную овацию. Звучал голос настоящего поэта! Но, конечно, это выступление Цветаевой определялось вызовом литературному окружению.

Волк

Было дружбой, стало службой.
Бог с тобою, брат мой волк !
Подыхает наша служба:
Я тебе не дар, а долг.
Заедай верстою версту,
Отсылай версту к версте !
Перегладила по шерстке -
Стосковался по тоске !
Не взвожу тебя в злодеи, -
Не твоя вина, - мой грех:
Ненасытностью своею
Перекармливаю всех !
Чем на вас с кремнем-огнивом
В лес ходить - как бог судил -
К одному бабье ревниво:
Чтобы лап не остудил.
Удержать - перстом не двину.
Перст - не шест, а лес велик.
Уноси свои седины,
Бог с тобою, брат мой клык !
Прощевай, седая шкура !
И во сне не вспомяну !
Новая найдется дура -
Верить в волчью седину.

Однако, постоянно ощущая себя одинокой ('Как нежный шут о злом своем уродстве, Я повествую о своем сиротстве'), Цветаева, между тем, проводила много времени в общении с самыми разными людьми, - из ее записей встает довольно обширный круг знакомств. Она выступала на вечерах, отдавала стихи в сборники и, разумеется, была в курсе литературной жизни. Никто не узнал бы теперь в этой сухощавой, подтянутой, стремительной женщине с резкими чертами, ранней проседью, пристальным и одновременно отрешенным взглядом близоруких зеленых глаз прежнюю застенчивую румянощекую гимназистку в пенсне: Не только жизнь, но и воля изменили внешность Марины Ивановны: свой облик она сотворила сама.

На што мне облака и степи
И вся подсолнечная ширь!
Я раб, свои взлюбивший цепи,
Благословляющий Сибирь.
Эй вы, обратные по трахту:
Поклон великим городам.
Свою застеночную шахту
За всю свободу не продам.
Поклон тебе, град божий, Киев!
Поклон, престольная Москва!
Поклон, мои дела мирские!
Я сын, непомнящий родства:
Не встанет - любоваться рожью
Покойник, возлюбивший гроб.
Заворожил от света божья
Меня верховный рудокоп.

В начале 1921 года в Москву из Крыма вернулась сестра - близкая, родная душа, рядом; стало значительно легче. Асю поразил убогий, нищий быт Марины. Марина рассказывала сестре: 'Верх отошел при уплотнении и кухня тоже, но я обхожусь: печка в камине, на щепках варю. Дрова - то есть диваны и кресла, столы порубили мне еще давно, при Ирине, а часть после нее, - четвертая зима ведь кончилась. Но вот это - показала Марина на груды чего-то, покрытые слоем пыли у стен, - эти обломки они уже не смогли, рубившие ! - какие-то сочленения старинные, крепкие, - а целиком их в печь - больно жирно, берегу на особые холода. Потом тарусский рояль продала за пуд черной муки, еще до академического (пайка). В эту зиму уже было легче с едой и со всем. В прошлую, последнюю Иринину (она умерла без двух недель в три года) - ничего не могла достать. Одно время: мерзлая капуста и черная мука, а ее истощению это не шло. Аля как-то держалась. Но ведь она в отца - я и за нее боялась ! Все загоняла на Смоленском (рынке), для них, что брали. Но давали - гроши.. И надо уметь продавать: ' Из воспоминаний Анастасии Цветаевой: 'Мы стояли в Алиной детской. Обратно тому чувству в столовой - мне показалось, что комната стала еще больше (от того, что голая - подумала я). На полу не было ковра из маминой гостиной в Трехпрудном, уюта его осенних листьев на сером, И пуст был угол, где прежде стоял книжный шкаф из папиного кабинета. Но нерушимо висела над Алиной кроватью рождественская детская картинка, все еще сверкали на снегу блестки, точно рассыпали крупную соль. Аля, ставшая на голову выше после разлуки, разительно походила на отца. Так давно уже исчезнувшего из этого дома. Но стоило переступить порог Марининой комнаты - он глядел из тонкой темной рамы над диваном, чуть нависшей; он полулежал в шезлонге; удлиненное лицо, юношеское, не улыбалось, но необычной величины глаза, темней светлого, рука с длинными пальцами, поза полулежанья - все являло и излучало покой, радостный. 'Этот портрет помогал жить Марине' - не подумала, а ощутила я.'(Маринин Дом).

Проста моя осанка,
Нищ мой домашний кров,
Ведь я островитянка
С далеких островов !
Живу - никто не нужен !
Взошел - ночей не сплю.
Согреть чужому ужин -
Жилье свое спалю !
Взглянул - так и знакомый,
Взошел - так и живи !
Просты наши законы:
Написаны в крови.
Луну заманим с неба,
В ладонь, - коли мила !
Ну а ушел - как не был
И я - как не была.
Гляжу на след ножовый:
Успеет ли зажить
До первого чужого,
Который скажет: 'Пить'.

1921 год обозначил рубеж в цветаевской поэзии; она приобрела черты высокой трагедийности. Аскетизм творческого самосожжения, суровая человеческая верность, дружба, преданность - ее главные темы. Поэзия Цветаевой достигла своего истинного расцвета, своих вершинных достижений; почти каждое стихотворение стало 'классикой' и широко известно, повторяясь ныне из сборника в сборник.(циклы 'Ученик', 'Марина', 'Разлука', 'Хвала Афродите' и др.)

Молодость

Скоро уж из ласточек - в колдуньи!
Молодость! Простимся накануне.
Постоим с тобою на ветру.
Смуглая моя! Утешь сестру!
Полыхни малиновою юбкой,
Молодость моя! Моя голубка
Смуглая! Раззор моей души!
Молодость моя! Утешь, спляши!
Полосни лазоревою шалью,
Шалая моя! Пошалевали
Досыта с тобой! - Спляши, ошпарь!
Золотце мое - прощай, янтарь!
Неспроста руки твоей касаюсь,
Как с любовником с тобой прощаюсь.
Вырванная из грудных глубин -
Молодость моя! - Иди к другим!

Событие, перевернувшее всю последующую жизнь Цветаевой, произошло 14 июля 1921 года. В этот день она получила 'благую весть' - первое за четыре с половиной года письмо от мужа из-за границы, где он находился после разгрома белой армии. Бывший белый офицер, разочаровавшийся после разгрома Деникина и Врангеля в 'белом движении', он порвал с ним и стал к этому времени студентом университета в Праге. Разыскал его по просьбе Марины Ивановны Илья Эренбург, отправившийся весной за границу. Цветаева мгновенно и бесповоротно приняла решение ехать к Сергею Яковлевичу. Без него она не мыслила своего существования. Увлечений в ее жизни - 'топлива' для творческого костра, которое, отгорев, рассеивалось навсегда, - было и будет немало; любовь останется одна до конца дней: Весной 1922 года ей было разрешено вместе с дочерью выехать за границу к мужу.11 мая Цветаева и ее девятилетняя дочь Аля покинули родину.

Сергею Эфрону

Не похорошела за годы разлуки!
Не будешь сердиться на грубые руки,
Хватающиеся за хлеб и за солье
- Товарищества трудовая мозоль!
О, не прихорашивается для встречи
Любовь. - Не прогневайся на просторечье
Речей, - не советовала б пренебречь:
То летописи огнестрельная речь.
Разочаровалсяе Скажи без боязни!
То выкорчеванный от дружб и приязней
Дух. - В путаницу якорей и надежд
Прозрения непоправимая брешь!

15 мая 1922 года Марина Ивановна приехала в Берлин. В Праге жизнь была очень дорогой и решили, что пока не посредствам она и дочь останутся в Берлине. Сергей Яковлевич приезжал к семье в русский пансион, в котором помог устроиться Эренбург. В то время в Берлине кипела литературная жизнь; существовало множество русских издательств; туда отправлялись не только эмигранты, но и приезжали советские писатели, - отношения между Советской Россией и Германией были дружественными. Цветаева пробыла в Берлине два с половиной месяца - осень напряженные и творчески и человечески. Она успела написать более 20-ти стихотворений, совершенно непохожих на прежние и открывших новые черты ее лирического дарования. В Берлине тогда жили А. Ремизов, М. Горький, А. Толстой и Н. Крандиевская, приехали В. Ходасевич и Н. Берберова. Там произошла мимолетная встреча Цветаевой с Есениным - его она немного знала раньше, и очень теплая с Андреем Белым. Наконец, в Берлине состоялась самая главная, хотя и заочная, эпистолярная встреча с Борисом Пастернаком (знакомы они были еще по жизни в Москве), вдохновившая Цветаеву на рецензию-отзыв о его книге 'Сестра моя - жизнь' и переросшая в долгую и горячую дружбу. Из письма Марины Ивановны Пастернаку о Берлине: 'Здесь очень хорошо жить: не город ( тот или иной ) - Безымянность - просторы ! Можно совсем без людей. Немножко как на том свете.'

Борису Пастернаку

Рас-стояние, версты, мили:
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели,
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: версты, дали:
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это - сплав
Вдохновений и сухожилий:
Не рассОрили - рассорИли,
Расслоили:
Стена да ров.
Расселили нас, как орлов -
Заговорщиков: версты, дали:
Не расстроили, растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас, как сирот.
Который уж - ну который - март е!
Разбили нас - как колоду карт !

Их переписка длилась многие годы. Цветаева писала: 'Борис Пастернак для меня - святыня, это вся моя надежда, то небо за краем земли, то, чего еще не было, то, что будет.' Пастернак первый начал эту переписку - с восторженного отзыва на книгу 'Версты', которая была издана в России перед отъездом. Существовало более 100 писем Цветаевой к Пастернаку; они утеряны за исключением некоторых копий. Сохранились 84 письма Пастернака к Цветаевой ( с 1922 по 1935 г.) Пастернак вспоминал: 'Так много было пережито тогда совместного, меняющегося, радостного и трагического, всегда неожиданно и всегда, от раза к разу, обоюдно расширявшего кругозор.' Свое восхищение ее творчеством он сохранил на всю жизнь. Она называла его братом 'в пятом времени года, шестом чувстве и четвертом измерении'.

***
Русской ржи от меня поклон.
Ниве, где баба застится:
Друг ! Дожди за моим окном,
Беды и блажи на сердце:
Ты в погудке дождей и бед -
То ж, что Гомер в гекзаметре.
Дай мне руку - на весь тот свет !
Здесь - мои обе заняты.

Берлин не был долгим пристанищем Цветаевой; решили ехать в Чехию, где учился муж и, главное, правительство выплачивало некоторым русским эмигрантам стипендию-пособие за счет золотого запаса, вывезенного в гражданскую войну из России. 1 августа Марина Ивановна и Аля были уже в Праге. Жизнь в Чехии длилась три с небольшим года. От бедности при дороговизне жилья семья была вынуждена часто переезжать по маленьким городкам недалеко от Праги. В Чехии Марина Цветаева выросла в поэта, который в наше время справедливо причислен к великим.

Леты подводный свет,
Красного сердца риф.
Застолбенел ланцет,
Певчее горло вскрыв:
Не раскаленность жерл,
Не распаленность скверн -
Нерастворенный перл
В горечи певчих горл.
Горе горе! Граним,
Плавим и мрем - вотще.
Ибо нерастворим
В голосовом луче
Жемчуг:
Железом в хрип,
Тысячей пил и сверл -
Неизвлеченный шип
В горечи певчих горл.

1 февраля 1925 года у Цветаевой родился давно желанный сын Георгий (в честь святого Георгия-Победоносца ) - в семье его стали называть Мур (от слова мурлыкать ). Осенью 1925 года Марина Ивановна и Сергей Яковлевич, изрядно уставшие от чрезмерного уединения, подогреваемые мрачной перспективой растить сына в убогих по-деревенски, нищенских условиях, решают переехать во Францию, в Париж. Тем более, что Сергей Яковлевич через несколько месяцев должен был окончить обучение в университете. 1 ноября 1925 года Марина Ивановна с детьми приехала в Париж, где ее семью временно приютили знакомые, отведя им комнату в тесной квартире, которую снимали. Во Франции Цветаевой суждено было прожить тринадцать с половиной лет: только первую зиму она жила в Париже, остальные годы - в пригородах. Париж, в отличие от Праги Цветаева не полюбила. Из писем друзьям: 'В Париже нужно жить Парижем, иначе ты в нем и он для тебя бессмыслен'. 'Какое грустное удовольствие развлекаться!(с фр.) - так я смотрю на вечерний Париж. Его приманки - не для меня.' 'Париж мне душевно ничего не дал.' Во Франции она заявила о себе быстро и энергично. 6 февраля 1926 года в одном из парижских клубов состоялся ее литературный вечер , принесший ей триумф и одновременно зависть и нелюбовь очень многих из эмигрантских литературных кругов, почувствовавших в ней силу, а главное независимость.

Лучина

До Эйфелевой - рукою
Подать ! Подавай и лезь.
Но каждый из нас - такое
Зрел, зрит, говорю, и днесь,
Что скушным и некрасивым
Нам кажется ваш Париж.
'Россия моя, Россия,
Зачем так ярко горишье'

В 1927 году семью Марины навестила ее сестра Ася. Анастасия Ивановна ездила в творческий отпуск к Горькому в Италию в Соренто (и от Горького на пару недель отлучалась во Францию к Марине.) Радостная встреча после пятилетней разлуки - встретились две сестры, две родственных души, две подруги ! Из воспоминаний Анастасии Цветаевой: 'Марина лежала на своем диванчике, где спала ( в ее комнате я помню только диван, ее стол и книги ), и, пуская папиросный дым - а на глазах слезы: - ты пойми: как писать, когда с утра я должна идти на рынок, покупать еду, выбирать, рассчитывать, чтоб хватило, - мы покупаем все самое дешевое, конечно, - и вот, все найдя, тащусь с кошелкой, зная, что утро -потеряно: сейчас буду чистить, варить (Аля в это время гуляет с Муром ), - и когда все накормлены, все убрано - я лежу, вот так, вся пустая, ни одной строки! А утром так рвусь к столу - и это изо дня в день: и я, слушая Марину, вспоминаю - пять лет назад, в хаосе борисоглебской квартиры, давя быт своим отлетающим шагом, в дикости послеголодных лет, - насколько она была крепче и бодрее, чем в этих чистых комнатках, в фартуке у газовой плиты:' Большинство произведений, которые писала Марина Цветаева на чужбине, как правило, выходило в свет. Главное место в ее творчестве стала занимать проза. 'Эмиграция делает меня прозаиком. Стихи не кормят, кормит проза',- говорила она, имея в виду, что стихотворные произведения труднее устроить в печать, над ними дольше и труднее работать. Чувствуя себя одиноко в эмигрантской среде, всеми помыслами обратилась вспять, к прошлому, к 'истокам дней'. Так родились 'Отец и его музей', 'Мать и музыка', 'Жених', 'Повесть о Сонечке' и многое другое. Но скромные гонорары не могли, естественно, удовлетворить нужды семьи. Сергей Эфрон все больше и больше принимая все, что происходило на Родине, стал мечтать о возвращении домой и уже в 1931 году стал хлопотать о советском паспорте; он метался от одного занятия к другому, был актером статистом в кино, одно время занялся журналистикой - деньги были случайные и малые. Чешская стипендия подходила к концу. В течение нескольких последующих лет для Марины Ивановны был организован своего рода фонд помощи: две-три более или менее состоятельные дамы во главе с Андронниковой - Гальперн собирали для нее небольшую сумму, и Цветаева без обиняков могла напомнить об 'иждивении', поторопить: И, наконец, время от времени выручали литературные вечера-чтения; тогда несколько билетов распространялись по дорогой цене среди богатой публики; это было унизительно, что Цветаева, конечно, ощущала; однако приходилось с этим мириться. Деньги эти обеспечивали ей с детьми летний выезд на море (впрочем, не всегда). Характер ее менялся; все сильнее одолевали заботы, не оставалось времени на чувства, как она говорила; сердце остывало, душа уставала. Сергей Эфрон все больше тянулся к Советскому Союзу. Приблизительно в начале 30-х он сделался советским разведчиком и одним из активных деятелей 'Союза возвращения на родину', созданного для бывших офицеров Белой армии. Цветаева же упорно оставалась вне всякой политики. Много переводила: ею было переведено 18 стихотворений Пушкина на французский язык, переводила с польского, немецкого, французского на русский.

Бодлер - 'Плаванье'
(Перевод М. Цветаевой )

Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!
Нам скучен этот край ! О Смерть, скорее в путь!
Пусть небо и вода - куда черней чернила,
Знай - тысячами солнц сияет наша грудь!
Обманутым пловцам раскрой свои глубины !
Мы жаждем, обозрев под солнцем все, что есть,
На дно твое нырнуть - Ад или Рай - едино! -
В неведомого глубь - чтоб новое обресть!


Любя родину стремилась ли Цветаева вернуться домойе Ответ на этот вопрос неоднозначен; по стихам и письмам видно, как мучила ее эта проблема: 'Можно ли вернуться в дом, который - срыте'; 'Той России - нету, Как той меня'; 'Нас родина не позовет!'; 'Здесь я не нужна. Там я невозможна'. Что до возвращения на родину Цветаева знала одно: если ее муж туда поедет, она последует за ним, как в 1922 году поехала к нему за границу. В марте 1937 года дочь Цветаевой Ариадна, исполненная радостных надежд, уехала в Москву. За отъездом последовали ее восторженные письма из России. Все лето Марина Ивановна напряженно работала: писала очерк 'Пушкин и Пугачев' к 100-летию со дня гибели поэта. А осенью судьба всей семьи круто повернулась. Сергей Эфрон, продолжавший свою деятельность в Союзе возвращения в СССР, принял участие в одном политическом детективе, до конца не распутанном по сей день, и, увы, не украсившем его биографию, хотя он искренне стремился служить верой и правдой Советской родине. Вышел скандал, получивший широкую огласку в эмигрантской среде. Ему пришлось спешно и тайно уехать из Парижа в Москву. Цветаева осталась с Муром. Но, как обычно бывает, когда все вокруг видят и знают об гуляньях мужа, а жена ничего не замечает и об изменах узнает последней, так вышло и здесь: Марина Ивановна о происшедшем узнала только тогда, когда с ней перестали здороваться большинство знакомых на улицах, перестали приглашать и принимать, печатать тоже перестали. Отъезд их был, таким образом, предрешен - а ведь еще в 1932 году были написаны стихи к сыну - снова поэтическое пророчество!

Наша совесть - не ваша совесть!
Полно! - Вольно! - О всем забыв,
Дети, сами пишите повесть
Дней своих и страстей своих.
Соляное семейство Лота -
Вот семейственный ваш альбом !
Дети ! Сами сводите счеты
С выдаваемым за Содом -
Градом. С братом своим не дравшись -
Дело чисто твое, кудряш !
Ваш край, ваш век, ваш день, ваш час,
Наш грех, наш крест, наш спор, наш -
Гнев. В сиротские пелеринки
Облаченные отродясь -
Перестаньте справлять поминки
По Эдему, в котором вас
Не было! По плодам и видом
Не видали! Поймите: слеп -
Вас ведущий на панихиду
По народу, который хлеб
Ест, и вам его даст, - как скоро
Из Медона - да на Кубань.
Наша ссора - не ваша ссора!
Дети ! Сами творите брань
Дней своих.

Состояние Марины Ивановны было труднейшим, больше полугода она ничего не писала. Переселилась в парижскую гостиницу. 'Я - страшно одинока, - сетовала она, - Из всего Парижа - только два дома, где я бываю, остальное все - отпало.' Она готовила к отправке свой архив: переписывала ранние стихи, попутно дорабатывая их, уничтожая наиболее слабые, делала комментирующие пометы. Некоторые произведения не рискнула везти, оставила на хранение знакомым; приводила в порядок могилу семьи Эфрон на Монпарнасском кладбище. Сентябрьские события 1938 года вывели Цветаеву из творческой немоты. Нападение гитлеровцев на Чехословакию вызвало в ее сердце негодование, - и хлынула лавина антифашистских 'Стихов к Чехии'. То была 'лебединая песнь' Марины Цветаевой на чужбине.

Германии

О, дева всех румянее
Среди зеленых гор -
Германия!
Германия!
Германия!
Позор!
Полкарты прикарманила,
Астральная душа!
Встарь - сказками туманила,
Днесь - танками пошла.
Пред чешскою крестьянкою -
Не опускаешь вежд,
Прокатываясь танками
По ржи ее надежде
Пред горестью безмерною
Сей маленькой страны,
Что чувствуете, Германы:
Германии сыныее
О мания! О мумия
Величия!
Сгоришь,
Германия!
Безумие,
Безумие
Творишь!
С объятьями удавьими
Расправится силач !
За здравие, Моравия !
За здравие, словачь !
В хрустальное подземие
Уйдя - готовь удар:
Богемия !
Богемия !
Богемия !
Наздар !

12 июня 1939 года Марина Ивановна Цветаева уехала в СССР. В Москву Цветаева с сыном приехали 18 июня. Ее семья наконец воссоединилась; все вместе жили в подмосковном поселке Болшево. Но это последнее счастье длилось недолго: в августе арестовали дочь, в октябре - мужа Цветаевой. Она с сыном скиталась по чужим углам: снимала комнату в Голицыне, сменила три жилья в Москве. Ездила с передачами Але и Сергею Яковлевичу; тряслась над хрупким здоровьем Мура; вызволяла прибывший из Франции багаж, который задерживали целый год: И занималась переводами - с французского, английского, немецкого, грузинского, болгарского, польского и других языков. Она совершала истинно подвижнический труд, работая с тем же самоотречением, как будто это были ее оригинальные стихи. Слова: 'Я перевожу по слуху - и по духу (вещи). Это больше, чем смысл.' - были ее девизом в работе. В черновых тетрадях - бесчисленное количество вариантов и, по обыкновению, разного рода записи. Вот одна: 'Я, отродясь, как и вся наша семья, была избавлена от этих двух понятий: слава и деньги: Деньгие Да плевать мне на них. Я их чувствую только, когда их - нет.. Ведь я могла бы зарабатывать вдвое больше. Ну - и е Нк, в двое больше бумажек в конверте. Но у меня-то что останетсяе.. Ведь нужно быть мертвым, чтобы предпочесть деньги'. Осенью 1940 года Гослитиздат вознамерился издать маленький сборник Цветаевских стихов; Марина Ивановна старательно и волнуясь (сохранились попутные записи об этом) составляла его: Сборник был зарезан. Подробности его пространной и враждебной рецензии, судя по ее записям ей не сообщили, она знала только: человек, в лицо хваливший ее стихи , объявил их 'формалистическими': В апреле 1941 года Марину Ивановну Цветаеву приняли в профком литераторов при Гослитиздате. С фотографии на удостоверении смотрит старая женщина (а ей всего сорок восемь) с остриженными, не к лицу завитыми волосами и вымученной, слабой улыбкой: Война застала Цветаеву за переводом Федерико Гарсиа Лорки. Работа была прервана; события привели Цветаеву в состояние паники, безумной тревоги за сына, полной безысходности. Тогда-то, вероятно, и начала слабеть ее воля к жизни: Восьмого августа Цветаева с Муром уехала из Москвы пароходом в эвакуацию; восемнадцатого прибыла вместе с несколькими писателями в городок Елабугу на Каме. Навис ужас остаться без работы. Надеясь получить что-нибудь в Чистополе, где в основном находились эвакуированные московские литераторы, Марина Ивановна съездила туда и получила разрешение на прописку и оставила заявление: 'В Совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда. 26 августа 1941 года'. (Столовая откроется лишь в конце октября). Немного как будто бы обнадеженная, она вернулась 28 числа в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь. А 31 числа, в воскресенье, когда все ушли из дома, покончила с собой. Вернувшиеся сын и хозяева нашли ее висящей в сенях на крюке. И три записки: Асеевым - чтобы взяли к себе в Чистополь Мура ('Я для него больше ничего не могу - только его гублю: У меня в сумке 150 рублей, и если постараться распродать все мои вещи: А меня - простите - не вынесла.'), людям, которых просила помочь ему уехать('Я хочу, чтобы Мур жил и учился, со мной он пропадет') - и сыну: 'Мурлыга ! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але - если увидишь - любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик.'

В качестве справки : Сергей Яковлевич Эфрон был расстрелян в лагере летом 1941 года. Сын Марины Ивановны Цветаевой, Георгий Сергеевич Эфрон, после смерти матери сберег ее архив. Окончил школу в Ташкенте, затем посещал лекции в московском литературном институте. Много читал: для своего возраста был очень развит и образован. Отличался литературной одаренностью и художественными способностями, о чем говорят оставшиеся после него дневники, письма и рисунки. Вначале 1944 года был призван на фронт. Погиб под деревней Друйка Браславского района Витебской области. Марина Ивановна ушла из жизни, когда в ней погасли остатки последней энергии. Жизнь задувала этот огонь со всех сторон:

Смерть Поэта тоже входит в его бытие. А его бытие принадлежит будущему. Это будущее уже наступило



Список использованной литературы:
1. А. Саакянц "Марина Цветаева"
2. А. Цветаева "Неисчерпаемое"
3. А. Цветаева "Воспоминания"
4. М. Цветаева "Мой Пушкин"
5. М. Цветаева "Письма"
6. М. Цветаева "Мать и Музыка"
7. В. Рождественский "Марина Цветаева"